В стихотворении «На розвальнях, уложенных соломой...» (1916) происходит наложение сразу трех исторических образов, символизирующих три периода российской государственности: царевич Дмитрий (об этом свидетельствует упоминание «Углича» и «трех свечей»), Дмитрий Самозванец (как отмечает М.Л. Гаспаров, концовка стихотворения — «и рыжую солому подожгли» вызывает ассоциацию с рыжими волосами первого самозванца) и царевич Алексей (на это указывают «связанные руки» живого пленника и упоминания «Рима»). При этом стихотворение характеризует очень сложная авторская позиция. Лирическое «я» отождествляется с образом царевича, но это, в свою очередь, сопровождается эффектом «остранения», который возникает благодаря включению автобиографических и историософских мотивов. Это позволило поэту соотнести все временные пласты, включая современность, и выявить символический характер темы русской Смуты как рока.
Бреева Т. Н. Художественный мир Осипа Мандельштама. М.: ФЛИНТА, Наука, 2013.
Представим себе, что стихотворение сопровождается посвящением — Марине Цветаевой; оно сразу же перестает быть загадочным. Имя Марина дает ассоциацию с пушкинским «Борисом Годуновым» и ключ к скрытой любовной теме стихотворения. Она — Марина, поэтому он — Дмитрий, и в то же время он тот, кто пишет о Дмитрии и Марине.
Гинзбург Л.Я. Поэтика Осипа Мандельштама // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. Том XXXI, вып. 4, 1972.
В стихотворении наплывает самое черное — из всех возможных — видений. Поездка на санях через заснеженную Москву оборачивается путешествием сквозь русскую историю, отмеченную религиозными мифами, политическими убийствами и дворцовыми переворотами. Это «смутное время» — эпоха, наступившая после смерти Ивана Грозного (1584). Лирический герой, говорящий от первого лица, проезжает вместе с Мариной через Москву, соединяя в себе образы двух убитых царевичей: Димитрия, младшего сына Ивана Грозного, и Алексея, казненного в 1718 году собственным отцом, Петром I.
Дутли Р. Век мой, зверь мой. Осип Мандельштам. Биография. СПб.: Академический проект, 2005.
Но гораздо чаще и тревожнее пишет Мандельштам не о смерти человека, а о смерти государства, потому что этим рвется преемственность культурного единства, которое для него важнее всего. В «На розвальнях...» мы видели смутные сумерки допетровской Москвы.
Меца А.Г. Три поэтики Осипа Мандельштама // Мандельштам О.Э. Полное собрание стихотворений. СПб.: Академический проект, 1995.
Это стихотворение — непостижимо раннее предчувствие Мандельштамом его собственной насильственной смерти. Видение самой мрачной страницы московской истории (после светлой ясности первого стихотворения к Марине с его европейским фоном) переходит в видение собственной казни — и это в 1916 году, еще до всех революций! — в предощущение нового «смутного времени».
Дутли Р. Век мой, зверь мой. Осип Мандельштам. Биография. СПб.: Академический проект, 2005.
«На розвальнях, уложенных соломой...»
На , уенных соломой,
Едва прикрытые ,
От Воробьевых гор до церковки знакомой
Мы ехали огромною Москвой.
А в Угличе играют дети в бабки,
пахнет хлеб, оставленный в печи.
По улицам меня везут без шапки,
И в часовне три свечи.
Не три свечи горели, а три встречи —
Одну из них сам Бог благословил,
Четвертой не бывать, а Рим , —
И никогда он Рима не любил.
Ныряли сани в черные ,
И возвращался с народ.
Худые мужики и злые бабы
Переминались у ворот.
Сырая даль от птичьих стай чернела,
И связанные руки затекли;
Царевича везут, немеет страшно тело —
И рыжую солому подожгли.
1916 г.
В стихотворении «На розвальнях, уложенных соломой...» (1916) происходит наложение сразу трех исторических образов, символизирующих три периода российской государственности: царевич Дмитрий (об этом свидетельствует упоминание «Углича» и «трех свечей»), Дмитрий Самозванец (как отмечает М.Л. Гаспаров, концовка стихотворения — «и рыжую солому подожгли» вызывает ассоциацию с рыжими волосами первого самозванца) и царевич Алексей (на это указывают «связанные руки» живого пленника и упоминания «Рима»). При этом стихотворение характеризует очень сложная авторская позиция. Лирическое «я» отождествляется с образом царевича, но это, в свою очередь, сопровождается эффектом «остранения», который возникает благодаря включению автобиографических и историософских мотивов. Это позволило поэту соотнести все временные пласты, включая современность, и выявить символический характер темы русской Смуты как рока.
Бреева Т. Н. Художественный мир Осипа Мандельштама. М.: ФЛИНТА, Наука, 2013.
Представим себе, что стихотворение сопровождается посвящением — Марине Цветаевой; оно сразу же перестает быть загадочным. Имя Марина дает ассоциацию с пушкинским «Борисом Годуновым» и ключ к скрытой любовной теме стихотворения. Она — Марина, поэтому он — Дмитрий, и в то же время он тот, кто пишет о Дмитрии и Марине.
Гинзбург Л.Я. Поэтика Осипа Мандельштама // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. Том XXXI, вып. 4, 1972.
В стихотворении наплывает самое черное — из всех возможных — видений. Поездка на санях через заснеженную Москву оборачивается путешествием сквозь русскую историю, отмеченную религиозными мифами, политическими убийствами и дворцовыми переворотами. Это «смутное время» — эпоха, наступившая после смерти Ивана Грозного (1584). Лирический герой, говорящий от первого лица, проезжает вместе с Мариной через Москву, соединяя в себе образы двух убитых царевичей: Димитрия, младшего сына Ивана Грозного, и Алексея, казненного в 1718 году собственным отцом, Петром I.
Дутли Р. Век мой, зверь мой. Осип Мандельштам. Биография. СПб.: Академический проект, 2005.
Но гораздо чаще и тревожнее пишет Мандельштам не о смерти человека, а о смерти государства, потому что этим рвется преемственность культурного единства, которое для него важнее всего. В «На розвальнях...» мы видели смутные сумерки допетровской Москвы.
Меца А.Г. Три поэтики Осипа Мандельштама // Мандельштам О.Э. Полное собрание стихотворений. СПб.: Академический проект, 1995.
Это стихотворение — непостижимо раннее предчувствие Мандельштамом его собственной насильственной смерти. Видение самой мрачной страницы московской истории (после светлой ясности первого стихотворения к Марине с его европейским фоном) переходит в видение собственной казни — и это в 1916 году, еще до всех революций! — в предощущение нового «смутного времени».
Дутли Р. Век мой, зверь мой. Осип Мандельштам. Биография. СПб.: Академический проект, 2005.